Somebody, stop me feeling empty…

Sonique


Руки у нее искусанные, исцарапанные. Слава Богу — без следов инъекций. Тонкие пальцы, бледные, почти белые, стискивают вилку и открытую жестянку с консервами так, как будто слишком привыкли к тому, что еду отнимают. И вилка стучит, стучит по острому краю банки…

— Знаешь, — говорю я, испытывая что-то среднее между жалостью и отчаянием, — я ведь мог бы что-нибудь приготовить. Совсем не обязательно было хватать первую попавшуюся банку со съестным…

— Первой был сгущенный кофе, — облизнувшись, спокойно отвечает она. — А мне хотелось мяса.

Усилием воли заставляю себя ничего не говорить. Хочет — пусть ест кошачьи консервы. Иногда надо устраивать гостям праздник самоуправства — если это особенные гости. Вроде нее.

Странное дело, но мне всегда было страшно рядом с ней. Не за себя, не за нее даже — просто абстрактно страшно. Не сказал бы, что это чувство не разбавлялось чем-нибудь позитивным, но оно доминировало. Довлело над остальными. Может быть, дело во мне, может, и в ней… может, просто сбой в мироустройстве.

Она откладывает вилку и смотрит на меня — так, будто хочет что-то спросить. Наверное, ей что-то во мне кажется странным — так же, как и мне в ней. Я так и не привык к тому, как одинаково она вскрикивает, когда видит кошмар, когда разделывает мясо и когда занимается любовью. Я не забуду звук ее смеха, когда она стучала мне в дверь, вся в крови и с ножом в руках. Я никогда не узнаю, что она могла подумать обо мне, когда…

Впрочем, кому это интересно.

Она смотрит на меня и молчит. Мне хочется спросить, где она была на этот раз, чем мне ей помочь, откуда новая ссадина у нее на плече и машинное масло на джинсах. Вместо этого я говорю:

— Я люблю тебя, Алиса.

Она смотрит.

Она никогда не отвечает на подобные фразы — то ли принимает, как констатацию факта, то ли просто не хочет ничего говорить, то ли… кто знает? В прошлый раз после этой моей реплики она молча выпрыгнула из окна и убежала. В позапрошлый — поцеловала меня в плечо. Никакой системы. Никакой статистики.

Никакой предсказуемости.

— Твою породу надо было назвать «Чеширский задумчивый», — вдруг произносит она и, резко встав со своего места, шагает вперед, обнимая мою голову, прижимая меня лицом к своему животу, запуская пальцы в мои волосы. Я чувствую ее запах с примесью выхлопа и почему-то корицы. Мне слышно биение ее сердца.

«Чеширский задумчивый»…

Я закрываю глаза.

Я никому не признаюсь, как мне хочется плакать.

В этот момент она может сделать все, что угодно: наклониться ко мне и поцеловать, отстраниться и пойти, рисовать мелками на обоях, нащупать на столе кухонный нож и отрезать мне голову, убежать, напевая стишки о Бармаглоте…
Наверное, я пойму ее в тот день, когда сойду с ума. И в зеркале будет отражаться только моя зубастая улыбка.

© citywatch.by.ru, 2004-2008.